Суббота 17 Ноябрь 2018

И это всё о нём

Сто лет назад, в октябре 1918 года, в Приморье прибыл отец русского футуризма Давид Давидович Бурлюк

«…И как в гибель дредноута от душащих спазм бросаются в разинутый люк сквозь свой до крика разодранный глаз лез, обезумев, Бурлюк» так витиевато высказался о нем Владимир Маяковский в своей поэме «Облако в штанах». А кто он, собственно, такой и за что удостоился чести быть поименованным в известном поэтическом произведении что для поэзии абсолютно не типично, независимо от жанра?

 

Эпатаж: футуризм в массы!

Давид появился на свет в 1882 году в семье казаков на Харьковщине, но поскольку отец его трудился управляющим, семья часто переезжала. В семье было шестеро ребятишек, но Давид выделялся среди них своим характером — был настырным, упертым, настоящим неоспоримым авторитетом для младших братьев и сестер. Если от отца он унаследовал крепкое телосложение, богатырские плечи и сильный характер, то мать привила сыну любовь к книгам, литературе, живописи и музыке. Давид успел поучиться в гимназии в Сумах, Тамбове и Твери. Еще в детстве он потерял левый глаз — младший брат, Николай, нечаянно выбил его во время игры с игрушечной пушкой.

Стихи Давид начал писать лет с 15, 16-летним поступил в Казанское художественное училище. В 1902 году вместе с сестрой Людмилой он отправился в Петербург поступать в Академию художеств. Людмила поступила (и стала едва ли не первой женщиной, туда принятой), а Давид — нет. Он не особо расстроился, в том же году уехал учиться живописи в Европу. Сначала был принят в Королевскую академию изобразительных искусств в Мюнхене, затем направился в Париж, где учился в мастерской Фернана Кормона (знаменит тем, что в число его учеников вошли Тулуз-Лотрек и Ван Гог).

В Россию он вернулся в 1907 году. До этого бывал на родине наездами, участвуя в художественных выставках. После возвращения Бурлюк оказался в самом центре художественной жизни страны, став автором оглушительных футуристических деклараций и манифестов. Тех самых, которые требовали сбросить Пушкина с корабля современности и посылали «к черту» современных поэтов. Бурлюк собирает единомышленников, заражает их энтузиазмом, опекает, публикует, подкармливает, издает сборники и пропагандирует новое искусство по городам и весям.

В 1909 году Давид познакомился с Маяковским. О встрече тот вспоминал так: «В училище появился Бурлюк. Вид наглый. Лорнетка. Сюртук. Ходит напевая. Я стал задирать…» Бурлюку Маяковский тоже не понравился: «Какой-то нечесаный, немытый, с эффектным красивым лицом апаша верзила преследовал меня своими шутками и остротами «как кубиста». Дошло до того, что я готов был перейти к кулачному бою… Мы посмотрели друг на друга и помирились, и не только помирились, а стали друзьями». Стали вместе проповедовать футуризм, что очень не нравилось начальству училища: в декабре 1913 года друзьям запретили публичные выступления, а когда они не послушались, в феврале 1914-го из училища их исключили.

Вместе с Маяковским он исколесил более 28 городов, включая Казань, Тифлис, Кишинёв и другие. Приезжая в новый город, друзья эпатировали публику: размалевывали себе лица и, как веселые шуты, ходили и рекламировали свои будущие выступления. Их шествия походили на карнавал, на шуточный поход петрушек и уличных зазывал. Давид старался как можно больше и чаще организовывать литературные встречи и вечера, читал лекции на темы футуризма в поэзии и живописи. Помимо картин и графических набросков, в это время он написал и издал несколько поэтических сборников, вышли даже две прозаические книги.

Незадолго до войны — в 1912 году — Давид женился. Уехал из Москвы и поселился в имении жены, на станции Иглино, под Уфой, — там занимался поставками сена в армию. Живопись не бросал: в 1918 году участвовал в выставке в Москве. Летом 1918 года линия фронта отделила его семью от столицы. Один из его братьев, Владимир, погиб еще в 1917 году при невыясненных обстоятельствах (второй, Николай, встанет на сторону белых и в 1920-м будет расстрелян как бывший белый офицер). Давид оставался вне политики, но, учитывая неразборчивость как белых, так и красных в выборе кандидатур для «шлепания» «у стенки», принял решение бежать на Дальний Восток.

Трудно быть первым

Летом 1918 года Бурлюк оставил жену с детьми в имении и отправился в Приморье. По дороге читал собственные стихи и лекции о футуризме рабочей аудитории в Омске, Томске, Иркутске, Чите. Но если такие понятия, как «авангардизм», «кубизм» и «футуризм» для столичного обывателя были уже привычными и почти понятными, то… Чем дальше на восток — тем более, скажем мягко, неподготовленной оказывалась аудитория. Ну а как прикажете воспринимать нормальному человеку (даже в наши дни!), к примеру, следующие бурлюковские перлы?

«Небо труп»!! не больше!/Звезды черви пьяные туманом./ Усмиряю больше лестом обманом./Небо смрадный труп! Для (внимательных) миопов, лижущих отвратный круп/Жадною (ухваткой) эфиопов…» ( Из сборника «Эстетика футуризма».)

Прямо скажем: поэзия на любителя, но поэтический авангардизм как раз и предполагал такое не совсем поэтическое жонглирование словом — и чем позаковыристей, тем, значит, и авангардней. Понятно, что заработок чтением подобных виршей не позволял «мазать на хлеб икру». В октябре 1918 года Бурлюк прибыл во Владивосток — и он ему понравился. Портовый город был воротами в мир для осевших здесь множества актеров, художников и поэтов, а самым заметным объединением в городе было «Творчество», которое возглавлял Николай Асеев.

И уже через год Бурлюк перевез в Приморье всю семью. Правда, в самом конце совместной поездки Давид заболел тифом, и семье пришлось сойти с поезда на станции Никольск-Уссурийский, где они и задержались на несколько месяцев, до полного его выздоровления. На хлеб зарабатывал продажей собственных картин и персональными выставками. Художнику и поэту поневоле пришлось стать пионером и пропагандистом идей футуризма в дальневосточной глубинке. Так, «непонятливым» уссурийцам, посещавшим его выставки, Давид, в силу специфичности художественного жанра, давал пояснения по каждой из выставленных картин, причем считал это занятие ни много ни мало «разоблачением запыленности и дряблости мещанских душ». Но — первым быть всегда трудно, и семья футуриста едва сводила концы с концами.

Выздоровев, Бурлюк перебрался во Владивосток, вместе с семьей обосновался в Рабочей слободке, на северо-восточном склоне сопки Буссе (ныне — улица Шилкинская). И, соскучившийся по привычному эпатажу, буквально ворвался в художественную жизнь города — со всей своей страстью, яростными спорами и провокациями. Асеев вспоминал, как Бурлюк готовился к своей выставке во Владивостоке: беспокоился, повторял «прогорим», наконец, достал из-под кровати свой несвежий носок и прикрепил его к новому холсту: «Все только об этом и будут говорить». И в самом деле, все только об этом и говорили — а на выставку валили валом. Может, не столько на картины, сколько на носок любовались – но билеты-то покупали! В 1919–1920 годах он возглавлял театр-кабаре «Би-Ба-Бо», участвовал в работе театрально-студийной группы «Балаганчик»: много выставлялся, устраивал конкурсы. Асеев вспоминал, что на него смотрели «как на мессию», «зеваки ходили за ним толпами». Бурлюк также ездил в Китай, организовывал выставки в Харбине. Пришел, наконец, и материальный достаток.

Приморские газеты обвиняли его в безвкусице, но это не смущало творца нового революционного искусства. Он и Асеев проводили конкурсы эскизов «Улицы Владивостока», рефератов по теме «Искусство и революция», декоративных и живописных композиций на лучший театральный занавес.

Зимой 1920 года произошел антиколчаковский мятеж, а весной против мятежников выступили японские войска. Это был трагический и переломный период: «заговорили пушки» — «замолчали музы». Вместе с семейством Бурлюк отчалил в Японию, а вскоре туда перебрались и многие другие творческие беженцы. Так началась его ставшая посмертной эмиграция, завершившаяся в США. И везде, куда бы ни забрасывала его судьба, он оставался верен идеям авангардного искусства.

Бурлюк никогда не высказывался против Советской России и СССР: напротив, декларировал верность идеям коммунизма. Он внимательно присматривался к происходящему на родине. Поддерживал связь с оставшимися там друзьями, но их оставалось всё меньше: многие эмигрировали, Хлебников умер, Маяковский застрелился…

Во время Великой Отечественной войны оба его сына воевали с фашизмом, а сам художник-футурист трудился над эпическим полотном «Дети Сталинграда». Как вспоминал Бурлюк, «эта картина заняла 300 часов времени и 50 лет подготовки и учебы. Я работал над ней, по меньшей мере, 15 часов в сутки». После войны художник предложил советскому правительству в дар свое другое эпическое полотно — картину «Непобедимая Россия», правительство от дара отказалось.

На счету художника более трехсот написанных им картин (большинство из них ныне разбросано по частным коллекциям), более сотни персональных выставок в Японии и США, а его картина «В церкви» (1924 год) на аукционе «Сотбис» после активного торга пошла с молотка за 650 тысяч долларов (при стартовой цене 160 тысяч).

Умер Давид Давидович 15 января 1967 года в г. Хэмптон-Бейз, штат Нью-Йорк. Его тело, согласно завещанию, было кремировано, а прах развеян с борта парома над водами Атлантики.

Геннадий ОБУХОВ.

Написать комментарий

XHTML: You can use these tags: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

0 Комментарий (ев)