Пятница 18 Январь 2019

Истребитель моджахедов

Афганская война лётчика первого класса майора Алексея Щербака

 

346 боевых вылетов в Афганистане. Почти каждый день на боевом задании, а то и по несколько раз за день. Однополчане порой дотягивали до базы едва ли не на «одном крыле». Но ему везло, он не получил ни царапины. Летчик первого класса майор Алексей Щербак, прибывший на советско-афганскую войну уже асом, удостоился в Афганистане двух орденов — Красного Знамени и Красной Звезды. После увольнения из ВВС он вернулся в Приморье, где и начинал проходить службу.

 

На МиГах от Бреста

Алексей Щербак родился в Запорожье в 1950 году. После окончания школы устроился на металлургический комбинат «Запорожсталь», а по вечерам с товарищами изучал теорию летного дела в авиационном учебном центре местного ДОСААФ. В армии от теории перешли к практике. Курсанты год отслужили на аэродроме авиационного учебного центра в Запорожье, освоили самолет первоначального обучения Л-29 «Дельфин», получили звание сержантов. И были направлены для продолжения обучения в авиационный учебный центр под Куйбышевом (нынешняя Самара), где летали уже на реактивных истребителях МиГ-17. Далее было высшее авиационное училище летчиков в Харькове, присвоение звания лейтенантов и распределение по воинским частям. Алексея Щербака направили в Приморье. С 1971 по 1977 год он служил в Галёнках и Кремово, во время учебных полетов на сверхзвуковых истребителях МиГ-21 и МиГ-23 (с 1974 года) летал над территорией всего Приморья, а в 1973 году перегонял МиГи из Белоруссии в Галёнки.

— Нас посадили на транспортный самолет, — вспоминает Алексей Борисович, — и отправили в г. Берёза, это под Брестом. Там мы получили 16 самолетов и прямо на них прилетели в Галенки, совершив 10 посадок по всему Советскому Союзу. Истребитель может пролететь около 1200–1300 километров. Если шел на сложный пилотаж, то там врубал форсаж, и скоро топливо уже заканчивалось. Если летел по маршруту, то топлива в зависимости от количества баков хватало на час-полтора. Поэтому наш перелет затянулся надолго.

 

Германия и Прибалтика

С 1977 года его домом на пять лет стал аэродром в Цербсте, в районе Магдебурга, в Восточной Германии, а с 1982-го — аэродром Пярну в Эстонии.

— Мы летали на фронтовых истребителях, — продолжает летчик, в Германии уже имевший звание майора, — выполняя задачи по ведению воздушного боя, перехвату воздушных целей, нанесению ударов по наземным целям, ведению воздушной разведки, осуществлению маневренных воздушных боев с истребителями противника как в составе пары, так и в составе звена и эскадрильи. Но с самолетами противника вести бои не приходилось, в том числе впоследствии в Афганистане. А между собой учебные бои вели, выполняя при этом самые сложные фигуры пилотажа: петли, полупетли, бочки, но только в составе звена. Летал над всей Восточной Германией и Прибалтикой. И постоянно взлетали на сопровождение самолетов-разведчиков иностранных государств, когда они проходили вдоль нашей границы над Балтийским морем и вдоль границы ФРГ и ГДР. Я был подготовлен для полетов и днем, и ночью в сложных метеоусловиях, при предельной низкой облачности и ограниченной видимости в горизонтальной плоскости. Общая длительность полетов ежегодно составляла 100–150 часов. А вообще я налетал на истребителях около 1,5 тысячи часов.

 

Выход из атаки в Пакистане

Советско-афганская война пришла в жизнь Алексея Щербака в июне 1985 года, когда управление его полка и две из трех эскадрилий получили задание перебазироваться из Прибалтики в Афганистан. Местом базирования стал аэродром Баграм. Но еще до прибытия в этот афганский город неделю были в узбекском Чирчике, совершая учебные полеты в условиях гористой местности.

346 раз поднимался майор в составе звена в афганское небо, чтобы наносить удары по наземным целям: по скоплению противника, боевым участкам, укрепрайонам, складам с боеприпасами. Вели воздушную разведку и выполняли задачу прикрытия ударных авиационных групп, работавших вблизи с границей с Пакистаном. Это приходилось делать потому, что со стороны Пакистана истребители F-16 частенько сбивали наши самолеты, летавшие вблизи границы. Но границу с Афганистаном пакистанские летчики не пересекали. В отличие, кстати, от их советских коллег.

— Иногда мы наносили удары по целям, находившимся где-то в 500 метрах от Пакистана, — рассказывает Алексей Щербак. Высота гор порядка четырех километров. Ущелье пересекает границу стран. Зайти на цель поперек ущелья невозможно, иначе врежешься в скалы, только — вдоль. И мы выходили из атаки уже на территории Пакистана и боевым разворотом уходили в сторону Афганистана.

 

Таран

Как-то за день, начиная с четырех утра и до семи вечера, он совершил сразу шесть вылетов. Но был период, когда не летал вообще.

— Возил хоронить на родину своего штурмана, Героя Советского Союза Анатолия Николаевича Левченко, — продолжает майор, — с которым я совершил около 180 боевых вылетов. Он единственный из летчиков нашего полка, кто погиб в Афганистане. Это было 27 декабря 1985 года. Мы выполняли боевую задачу в районе перевала Саланг. Как всегда, были в паре. Когда сбросили бомбы и начали выводить самолеты из пикирования, его истребитель стал проваливаться. Либо душманы повредили самолет, либо Анатолий Левченко был ранен. Его самолет оказался ниже. Я смог преодолеть хребет, а он на скорости тысяча километров в час врезался в гору, намеренно направив МиГ-23 в основание зенитной горной установки. Взрыв при столкновении разметал все установки противовоздушной обороны вместе с моджахедами. Он повторил подвиг Николая Гастелло, только впервые в истории реактивной авиации осуществил таран наземной цели на реактивном самолете. Пока был жив штурман, он в нашей паре шел ведущим, я — ведомым. После его гибели я стал летать ведущим, а моим напарником был Станислав Микицей, он сейчас живет на Западной Украине.

Порой ребята прилетали с дырками в фюзеляжах. Некоторым везло. У одного летчика снаряд попал в фару, забранную в фюзеляж. Снаряд прошил фару насквозь и вылетел, не взорвавшись. В другом самолете пробили пулей трубопровод гидросистемы. Летчику пришлось садиться в аварийной ситуации. И уже, когда он сел, самолет вышел из строя.

 

Сверхзвуковая атака

Первый орден Красной Звезды Алексей Щербак получил за 100 боевых вылетов. Второй — орден Красного Знамени — за уничтожение очень крупного склада с боеприпасами. Летчика представляли к ордену Ленина, но дали орден Красного Знамени.

Еще, когда его штурман был жив, один раз проходили вместе с ним парой по ущелью на сверхзвуковой скорости.

— Нам была поставлена задача пройти по ущелью на предельно малой высоте с точностью выхода на цель плюс-минус 5 секунд на скорости 1 тысяча 350 километров в час, — рассказывает летчик. — Сверхзвук — это ударная волна, причем в закрытом помещении она выводит из строя практически всех. Удар такой мощный, что в домах лопаются стекла. Сразу после нашего выхода следовала группа штурмовиков, которая нанесла удар по наземным целям. А далее высаживались десантники. Подобным образом мы действовали впервые.

Спустя 13 месяцев, в июле 1986 года, полк вернулся в Прибалтику. В 1989 году Алексей Борисович списался с летной работы, а в 1991 году приехал на Дальний Восток и поселился в Октябрьском районе. В последние годы возглавляет Совет ветеранов войны, труда, вооруженных сил и правоохранительных органов, а также отделение организации «Боевое братство» Октябрьского района.

Роман ВИНОКУРОВ.

 

Фото из семейного архива Алексея Щербака.

Читать далее >>

Писателем называть себя неприлично

Василий Авченко — о своих амбициях, привычке писать и любительстве в сочинительстве

 

4 февраля во Владивостоке прошла презентация новой книги Василия Авченко «Фадеев» из серии «Жизнь замечательных людей». Известный приморский литературный критик Александр Лобычев назвал ее «лирической диссертацией». Наша встреча с Василием прошла накануне события. Говорили не только о «Фадееве».

— Тянет начать разговор с дурацкого вопроса: Василий, зачем ты пишешь? Люди это делают по разным причинам: развлечение, заработок, желание кому-то что-то доказать. А ты? Только не говори, что пишу, потому что не могу молчать. Этот ответ уже застолбил Лев Толстой.

— Я начал писать сначала в газету. Кстати, в этом году, весной, будет ровно 20 лет моей журналисткой деятельности. Опубликовали несколько моих заметок, когда учился еще в 11-м классе. Это надо было для поступления на журфак. Первую книгу под названием «Правый руль» я начал писать тогда, когда понял, что, с одной стороны, много важной интересной информации остается за газетными рамками. С другой — стало ясно, что это огромная тема, требующая осмысления, но никто всерьез этим осмыслением среди земляков не занимается. Хотя, казалось бы, есть люди старше меня, опытнее, которые торговали машинами, занимались рэкетом, авторемонтом. Но они не пишут, и это решил сделать я, а потом привык писать.

— В «Википедии» про Василия Авченко сказано: публицист, журналист, писатель. А ты бы в каком порядке расположил ипостаси, исходя из важности для себя? Или пусть на одной полочке лежат?

— Честно, мне всё равно. Пусть называют как угодно. Хотя писателем себя называть вообще как-то не прилично. Я себя так не называл, другие это сделали, ну я сейчас и не отказываюсь. Но когда меня настигают сомнения в осмысленности собственного существования, то оправданием существования выступают мои дети и несколько моих книг, к которым я отношусь серьезно. То есть писательство для меня важнее других ипостасей по гамбургскому счету.

— А к каким собственным книгам ты относишься особенно серьезно?

— Три самых важных для меня текста — «Правый руль», «Кристалл в прозрачной оправе» и «Фадеев». Дети и эти книги при всей разнородности противопоставления мне кажутся главным, что у меня получилось.

— Писатели любят про себя говорить, что они несут определенную миссию. Есть у тебя такая миссия?

— Меня иногда задумчиво спрашивают: а каков ваш читатель, для кого вы пишите? У меня главный принцип, может, наивный: я люблю писать о том, что мне самому интересно. Тогда оно может быть интересно и еще кому-то. В судебных материалах есть формулировка: «в интересах неопределенной группы лиц». Вот и я пишу для неопределенного круга лиц. А миссия — сформулировать и высказать какие-то вещи, которые до меня никто не сформулировал. Может, это звучит и амбициозно, но, в конце концов, для чего мы родились на свет? Чтобы не иметь амбиций и тихо умереть? Конечно, кроме этого надо иметь и другое — последовательность поступков, серьезное отношение к тому, что ты делаешь. Тогда всё выстраивается более или менее гармонично. И мое нахождение на берегу Тихого океана сыграло мне на руку, потому что есть масса тем, сюжетов, которые просят если не художественного осмысления, то фиксации на бумаге. Потому что рукописи…

— Не горят?

— Нет, горят, но, когда они в виде книги, сделать это гораздо сложнее. Одна из основных функций человека, помимо продолжения рода (этим занимаются все, начиная с простейших организмов), — это еще познание. Оно, на мой взгляд, имеет не только прикладную ценность — изобрести ракету или лекарство. По мне, познание самоценно даже вне прагматики. Оно может быть научным, религиозным или художественным — живопись, литература, кинематограф. По мере возможности я стараюсь заниматься познанием окружающего мира. Понятно, что силы скромные. Но я как маленький кусочек кораллового рифа (там один коралл умирает, другой рождается) стараюсь хоть по миллиметру что-то привнести в пирамиду человеческого познания.

— В этой связи вспомнилась твоя фраза из «Кристалла». То, что делаешь, ты сам назвал «восхищенным дилетантизмом».

— Да, я за любительство в сочинительстве. Важно, чтобы оставался детский восторженный интерес к миру. Это очень ценное ощущение, потому что иногда профессионалы узнают всё больше и больше, но восторженность теряют. Есть дилетантизм в плохом смысле слова, а есть тот, который надо в себе беречь. Правильно писал Экзюпери: «Не превращайтесь в скучных взрослых».

— Очень понравился тонкий юмор, которым пропитан «Кристалл». «Мидийная персона» (от слова «мидии»), награда «За навагу» — это здорово! Чувство юмора можно в себе взрастить, накачать как пресс в тренажерном зале или с ним надо родиться и никакие техники не помогут?

— Спасибо за комплимент. Я полагаю, конечно, что у человека могут быть какие-то склонности или способности. Но с другой стороны их надо развивать, да, так же, как и пресс. А у меня просто иногда такое настроение бывает, когда мир кажется забавным.

— Снова о «Кристалле». Захар Прилепин сделал такое замечательное вступление к книге, я бы загордилась! Чего только стоят слова о тебе: «давно в русской литературе не было такой вдохновенной книжки». Ты загордился?

— Конечно, еще как.

— Вася, как ни крути, твое имя уже вписано в историю Приморья. Как к славе относишься?

— Слава, она же относительная. Сейчас у книжек тиражи маленькие…

— И слава поэтому небольшая?

— Ну да. Еще лет 30 назад литература казалась полем всеобщего интереса. Выходит книжка — все ее читают, обсуждают, если по ней кино снимут, то обсуждают еще больше. А сейчас литература маргинизировалась, отошла на периферию общественного интереса. Нет общего представления, традиционного для российского литературоцентризма, нет понимания, что литература есть способ познания жизни. Она стала в один ряд с такими развлечениями, как боулинг, серфинг или компьютерные стрелялки. Сегодня даже в Москве для книги считается нормальным тираж в 2–3 тысячи экземпляров. Причем речь идет о писателе, достаточно известном, о котором критики спорят, его включают в разные списки премий. В моем случае мне где-то повезло в отношении славы. Если бы я сидел в тайге, обо мне бы точно мало кто знал. В силу профессии у меня много знакомых, в том числе среди журналистов, которые способствуют процессу приобретения определенной известности. И это приятно (улыбается.От авт.). Когда люди тебя узнают — это хорошо. Легче какую-либо книгу достать или устроить встречу с нужным человеком. С другой стороны узнаваемость вызывает определенные неудобства. Уже нельзя вести себя непотребным образом (снова смеется.От авт.). В общем, это дисциплинирует.

— Признаюсь, у меня есть коллекция книг от доморощенных писателей, которые я принципиально не буду читать.

— Графомания?

— Да. Сегодня любой человек, у которого есть деньги и не обязательно есть талант, может издаться и величать себя писателем. В нашей стране есть ответственность за жестокое обращение с животными. Я бы выступила за введение закона, наказывающего за жестокое обращение со словом. Ты бы меня поддержал?

— Обязательно. Составляй петицию, подпишусь. На самом деле, сегодня действительно это явление девальвирует и обессмысливает понятие литературы, изящной словесности. Поэтому я категорически не советую никому этим заниматься. Я исхожу из того, что если книжка достойная, то нормальное издательство само заинтересуется. Должна быть если не цензура, то хотя бы какой-то фильтр, барьер. Им может стать солидный литературный журнал или издательство, которых сегодня много и в Москве, и в Питере. Они бы ставили свой знак качества. Потому что иначе издательства рискуют своей репутацией, печатая, переплетая и продавая «неправильные» книги.

— О процессе написания «правильных» книг. Как он проходит. Как в фильме «Весна», где герой Плятта говорил: «Сел. Задумался. Открыл»?

— Да примерно так и происходит. Сел, открыл файл и начинаешь писать. Конечно, до этого уже в голове всё сложилось. Потом, правда, многое переделывается, меняется.

— А как ты понимаешь, что книга написана и пора ставить точку?

— Опять же это всё в голове. Но вопрос правильный. Умение ставить точку очень важно. Фадеев 30 лет писал «Последний из Удэге» и так не дописал. В итоге получилась неровная странная эпопея. Мне кажется, ему надо было иметь такой настрой, который у него был при работе над «Разгромом». Каждое слово на своем месте.

— Волнуешься перед презентацией «Фадеева»?

— Волнения были раньше, когда не знал, получится ли поднять эту огромную тему. Когда про рыб пишешь — это одно, а здесь я не имею права упустить что-то значительное, соврать. Надо было осмыслить не только целую жизнь большого человека, но и эпоху. Я долго не могу подступиться к книге как к неподъемной штанге: лучше гантельку потягаю. Фигура Фадеева, к сожалению, не всем интересна, какой она была для меня еще лет пять-шесть назад. У меня сверхзадача — убедить читателей, что на самом деле это дико интересно. Работая над книгой, я испытывал детский восторг, открывал для себя нечто новое. Очень хочется, чтобы этот восторг испытали и читатели.

Ирина ФАСОВА.

Фото Артура МИГДАЛЬСКОГО.

Читать далее >>

Командир «мусульманского батальона» из Уссурийска

В Приморье увековечили память легендарного командира 15-й бригады специального назначения.

 

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

В Уссурийске установлена памятная доска генерал-майору Василию Колеснику на доме, где он жил во время службы на Дальнем Востоке еще до формирования «мусульманского батальона», с которым он провел операцию по захвату дворца Амина в Афганистане, ставшую образцом воинской доблести и высочайшего профессионализма российских военных.

 

 

— Мне обидно, что в нашей стране незаслуженно забыли Героя Советского Союза, генерал-майора Василия Колесника. Именно этот человек подготовил и осуществил операцию по захвату 27 декабря 1979 года дворца премьер-министра и председателя Революционного совета Афганистана Хафизуллы Амина. Нигде не говорят о Василии Васильевиче: ни в центральной прессе, ни на телевидении, только в интернете можно найти о нем информацию. Это несправедливо. Все «сливки» с этой прекрасно проведенной операции сняли офицеры спецгруппы КГБ. Но они без участия батальона выполнить задачу не смогли бы. Главная задача лежала на «мусульманском» батальоне. А они всего лишь работали на расчищенной территории во дворце. И то туда вместе с ними, чтобы нейтрализовать охрану Амина, ворвались бойцы «мусульманского» батальона.

Мой собеседник — полковник Александр Лихидченко, директор МКУ УГО «Управление по делам гражданской обороны и чрезвычайным ситуациям». Служил в Германии, Афганистане, с 1989 года являлся заместителем командира, а с 1992 по 1997 год — командиром 14-й отдельной бригады специального назначения ГРУ ГШ. Лично в течение продолжительного времени общался с Василием Колесником — в Афганистане, Москве (в Академии им. Фрунзе Вооружённых Сил), в Уссурийске (в 14-й бригаде, в которой служил сын Василия Колесника, Михаил). А в конце 2016 года вместе с ветеранами военной службы, суворовцами, представителями администрации и думы Уссурийского городского округа принял участие в торжественном открытии памятной доски, посвященной генерал-майору. Будущий Герой Советского Союза, будучи на тот момент капитаном, служил в Уссурийске в 14-й бригаде с 1966 по 1971 год в должности начальника оперативно-разведывательного отделения. И проживал в одном из пятиэтажных домов на улице Крестьянской, где и была установлена в его память доска. Идея по увековечению памяти героя афганской войны была воплощена в жизнь ветеранами 14-й бригады.

— В 1979 году тогда еще полковник Василий Колесник был старшим офицером Главного разведывательного управления Генерального штаба, курировавшим Среднюю Азию, — продолжает Александр Лихидченко. — Хорошо знал командование Туркестанского и Среднеазиатского военных округов, так как незадолго до начала афганской войны командовал находившейся в Средней Азии 15-й бригадой специального назначения. Кстати, в 15-ю бригаду он был переведен из нашей 14-й уссурийской бригады спецназа.

В мае 1979 года руководитель ГРУ генерал армии Пётр Ивашутин поставил перед ним задачу сформировать из военнослужащих Среднеазиатского и Туркестанского военных округов 154-й отряд специального назначения. Это подразделение численностью немногим более 500 человек известно как «мусульманский» батальон. В него набирали представителей только трех национальностей: узбеков, туркменов и таджиков, владевших фарси — одним из основных языков Афганистана. Всем бойцам в Москве сшили форму национальной афганской армии. На каждого военнослужащего были подготовлены легализационные документы установленного образца.

В ноябре батальон перебросили из узбекского Чирчика в Афганистан на авиационную базу Баграм. Туда же из Советского Союза транспортным самолетом привезли и Бабрака Кармаля, которого в СССР намеревались вместо Амина сделать руководителем Афганистана.

Тогда с Афганистаном у нас были очень дружественные отношения, здесь находился наш советнический аппарат, мы помогали им оружием. И афганцы совершенно не догадывались, что в этой стране готовится государственный переворот путем вооруженного захвата власти. 13 декабря «мусульманский» батальон прибыл из Баграма в Кабул для усиления охраны Хафизуллы Амина, который после неудачно совершенного на него покушения перебрался из Кабула во дворец Тадж-Бек. Непосредственно дворец охраняла рота личной охраны Амина. Вторую линию охраны составляли советские военнослужащие. А третью занимала бригада, возглавляемая главным порученцем Амина майором Джандатом.

На узком совещании в присутствии лишь главного военного советника СССР при правительстве Амина генерал-полковника Султана Магомедова и главного советника КГБ генерал-лейтенанта Иванова Василию Колеснику был предложен план операции. В соответствии с ним подчиненные Василия Васильевича должны были взять основные важные военные и политические объекты в Кабуле, а также связь. Но сил на это не было. Поэтому Василий Колесник предложил свой план, который заключался в захвате дворца Амина. Именно он и был воплощен в жизнь.

Как рассказывал Василий Васильевич, дворец охранялся бригадой численностью в две с половиной тысячи человек и состоял из трех пехотных батальонов, одного танкового, а также минометной и пулеметной рот. «Мусульманскому» батальону были приданы два подразделения КГБ для действий внутри дворца численностью немногим более 30 человек, а также рота ВДВ и взвод противотанковых управляемых ракет.

Дворец располагался на горно-скалистой высоте и представлял собой настоящую крепость. Абсолютно пустынная вокруг него местность прекрасно простреливалась, а в сам дворец вела всего одна серпантинная дорога. Вне этой дороги во дворец проехать было невозможно.

Снаружи он охранялся тремя пехотными и одним танковым батальоном, а также полком со 100-миллиметровыми зенитными пушками и 12-ю спаренными пулеметами. У единственного въезда во дворец со стороны гор были закопаны в землю три танка Т-34, которые простреливали подступы к президентской крепости.

Перед «мусульманским» батальоном специального назначения стояла задача сломать оборону вокруг дворца, захватить сам дворец, а уже внутри него должны были работать две группы КГБ. Причем непосредственно в захвате дворца принимало участие всего около 100 человек. Одна рота. И им противостояло порядка 2,5 тысячи охраны Хафизуллы Амина. Остальные бойцы спецназа обороняли внешний рубеж, чтобы отразить возможный подход подкрепления афганских войск.

Афганцев сбили, подошли к дворцу, но внутрь солдатам «мусульманского батальона» войти запретили. Это должен был сделать спецназ КГБ. Но те сунулись, наткнулись на жесточайший отпор и выскочили обратно. И тогда туда вместе с ними пошел батальон специального назначения. Но об этом никто не пишет. Операция началась в 19:15, и через 15 минут всё уже было кончено. Потери роты спецназа составили 5 человек убитыми и 37 ранеными. Подразделения КГБ потеряли 5 убитыми и 32 ранеными.

Остальные роты с приданными средствами еще в течение полутора суток вели бой с батальонами охраны Амина, но потерь не имели.

Примерно в это же время в Баграме были высажены передовые части 103-й воздушно-десантной дивизии. И вот они уже брали основные важные военные и политические объекты в Кабуле. Разведывательный батальон этой дивизии выскочил к дворцу, который был взят нашими, и, не опознав в солдатах «мусульманского» батальона своих, ведь они были в афганской одежде, завязал с ними бой. Он прекратился только тогда, когда из батальона спецназа стали кричать десантникам по-русски, используя нецензурные выражения: «Куда вы стреляете в своих?». Никто не погиб, но были ранены два человека и подбита одна боевая машина десанта.

1 января 1980 года «мусульманский» батальон вернулся в Чирчик. 2-го Василий Колесник был уже в Москве и докладывал о результатах операции министру обороны и начальнику ГРУ Генерального штаба. За успешное выполнение боевого задания весь личный состав, принимавший участие в боевых действиях, был награжден орденами и медалями. Василию Васильевичу было присвоено звание Героя Советского Союза.

Василий Колесник скончался в Москве в 2002 году, сразу после возвращения из Владикавказа со встречи выпускников, где он учился в суворовском, а затем в пехотном училище. Похоронен в Донском монастыре вместе со своим сыном Михаилом, погибшим в 1995 году в первую чеченскую войну.

Роман ВИНОКУРОВ.

Фото автора, bratishka.ru, Википедия

Читать далее >>

Они были первыми

Забытый подвиг дальневосточных подводников

 

Более ста лет назад во Владивостоке прошли первые в мире удачные испытания по применению подводных лодок в условиях полностью покрытой льдом акватории. Информация о том, что происходило зимой далекого 1908 года, сегодня, наверное, доступна только любителям истории подводного флота. Хотя это был прорыв в использовании нового по тем временам вида оружия — подводных лодок.

19 декабря 1908 года впервые в истории одна из подводных лодок Сибирской военной флотилии совершила экспериментальное плавание подо льдом в проливе Босфор Восточный, недалеко у острова Срыплёва. Повторить подвиг моряков русского подплава уже советские подводники смогут лишь почти через четверть века и на более совершенной субмарине. Кстати говоря, это тоже произойдет в Приморье.

Но обо всём по порядку. Многие знают, что Владивосток подвергался в годы Русско-японской войны 1904–1905 годов бомбардировке японского флота. Но наряду с фортами и укреплениями Владивостокской крепости, отряда крейсеров, успешно действовавшего на японских водных коммуникациях, подводные лодки уже тогда представляли грозное оружие, несмотря на несовершенство и высокую опасность эксплуатации.

Первые подлодки пришли во Владивосток по железной дороге в 1904 году и практически сразу встали на боевое дежурство. Главной своей цели — Порт-Артура — они не достигли из-за падения города-крепости. Однако Владивосток обороняли и весьма удачно. Уже 29 апреля 1905 года в 70 милях от Владивостока произошло первое в мире боестолкновение отряда российских подлодок и японских миноносцев.

В общей сложности судов было тринадцать. Строились они на российских заводах, в Германии и США. Вот полный список легендарной «чертовой дюжины» Сибирской военной флотилии: «Бычок», «Дельфин», «Касатка», «Кефаль», «Налим», «Осётр», «Палтус», «Плотва», «Скат», «Сом», «Фельдмаршал граф Шереметьев» (флагман), «Форель», «Щука».

Четвертая в списке подлодка и будет героиней дальнейшего повествования. Согласно приказу № 339 начальника Морских сил Тихого океана контр-адмирала И. П. Успенского, задача пройти подо льдом была возложена на подводную лодку «Кефаль» под командованием мичмана Василия Меркушова. Длина «Кефали» составляла всего 22 метра, ширина корпуса — 3,6 метра. При водоизмещении в 153 тонны лодка могла погружаться максимум на 30 метров, выдавая под водой скорость в 5 узлов. Надводная скорость была чуть больше — 8,3 узла. Экипаж лодки — десять матросов и два офицера. Надо еще раз напомнить о том, что первые лодки были несовершенны, пожароопасны и постоянные ЧП на судах подобного класса были нормой. Да и подводными лодками их можно было назвать с большой натяжкой, скорее ныряющими или погружаемыми.

Вот и на предварительных испытаниях 17 декабря 1908 года при пробном погружении у борта транспорта «Тобол», стоящего у мыса Чуркин, были обнаружены многочисленные неисправности, а погрузившуюся лодку просто затянуло под днище транспорта. Однако всё закончилось благополучно, и уже 19 декабря лодка была готова к исполнению основной задачи.

На тот момент на лодке насчитывалось 19 членов экипажа, а также в связи со сложностью задачи на лодке находился ряд старших офицеров, включая командира отряда подводного плавания капитана второго ранга Магнуса. Хранящийся в Центральном архиве ВМФ России вахтенный журнал «Кефали» дает подробную информацию о том, что происходило в тот день на субмарине:

«…Взял курс на Скрыплев. Шел 6 минут подо льдом, имея перископ на 3 фута выше поверхности, и разрезал им дюймовый лед.
11 час. 54 мин. Застопорил машины. Перископ не проворачивается, примерз.
12 час. 02 мин. Снова дал ход и ушел под воду. Глубина 17,5 фута. Перископ и лодка подо льдом, и его режет только один флагшток (…)
12 час. 54 мин. Дал ход и погрузился до 20 футов. Перископ на 4 фута подо льдом (…) Флагшток давно согнулся, и лодка, идя подо льдом, ничем не выдает своего присутствия, нервируя этим людей, находящихся на судне сопровождения.
13 час. 20 мин. Всплыли в миле от Скрыплева. При всплытии пробил ледяное поле, подняв лед на себе. Курс, взятый по перископу и замеченный по компасу, оказался точным…»

Как позже писал сам Меркушов в «Записках подводника 1905-1915»: «…Яркое солнце пронизывало толщу сплошного льда, покрывавшего толщу пролива Босфор Восточный от берега до берега. Подо льдом было настолько светло, что можно было видеть не только оконечность лодки, но и много дальше, чем летом. В перископ была отлично видна переливавшаяся алмазами гладкая нижняя поверхность ледяного поля. … «Кефаль шла подо льдом, ничем не выдавая своего присутствия, нервируя находившихся на конвоире людей, не знавших, что делать, как быть, где искать подводную лодку. Она прошла бы и дальше, если бы из машины не закричали, что в глушителе показалась вода и надо всплывать».

В общей сложности «Кефаль» прошла подо льдом четыре морские мили за 1 час 32 минуты. Уже позже в своих воспоминаниях в эмиграции, опубликованных в журнале «Часовой» в Париже Василий Меркушов так опишет впечатления после всплытия: «…Рубочный люк не поддавался до тех пор, пока боцман Фома Кривич не взял ломик. Русское «народное средство» помогло, и примерзшая крышка, дрогнув, отошла. В лодку ворвался влажный морской зимний воздух. Офицеры стали выбираться наверх. На корпусе субмарины громоздились обломки льда. Не было ни восклицаний, ни объятий, ни иных проявлений восторга от успешно выполненного задания. Не было ничего такого, что в некоторых книгах и газетных публикациях относят к понятию радости. Подводники молчали, оглядываясь вокруг. Унылое, серое, набухшее снегом декабрьское небо стыло над ними. В туманной дымке виднелись острова Скрыплев и Русский.
«К вечеру, пожалуй, быть непогоде, господа… — нарушил молчаливую задумчивость подводников командир отряда подплава капитан 2-го ранга Магнус, — надо собираться домой…»

На базу «Кефаль» возвращалась в надводном положении. Причем опыт первого в мире подледного плавания остался незамеченным, несмотря на то, что Василий Меркушов неоднократно пытался донести в своих рапортах полезность и нужность подобного рода тренировок подводников. В частности, в 1913 году уже лейтенантом русского флота в статье «Опыт плавания подводной лодки подо льдом» им были подробно описаны все события, а также предложены усовершенствования субмарин для «плавания подводной лодки под сплошным ледяным полем», но от его новаторских идей попросту отмахнулись. Как говорится, эксперимент закончился удачно, и на том хорошо, и первый опыт надолго предали забвению.

Судьба «Кефали» более трагична, нежели судьба ее командира. До 1916 года подлодка служила в составе Сибирской военной флотилии, после чего была списана и передана на хранение во Владивостоке, где и ржавела долгое время, пока не была распилена на металл. Василий Меркушов в 1910 году получил звание лейтенанта и был переведен на Балтику. Первую Мировую войну встретил командиром подводной лодки «Окунь» Балтийского флота. Не приняв революции, в Гражданскую войну служил Белому движению, и в 1922 году эмигрировал с остатками белых частей, обосновавшись в Париже. Из-за травм, полученных в годы Первой мировой и Гражданской войн, к концу жизни ослеп на один глаз и передвигался с большим трудом. Умер 4 декабря 1940 года и был похоронен на известном кладбище Сен-Женевьев де Буа.

В советское время, в начале 30-х годов прошлого века, история повторилась, так же по железным дорогам доставлялись на Дальний Восток разобранные подлодки с Балтийского и Чёрного морей, так же субмарины заступали на боевое дежурство, и так же проводились эксперименты с подледным прохождением, с таким же риском, но уже советских подводников. Одними из первых в истории новой общественной формации стали также моряки-тихоокеанцы подводной лодки Щ-102 «Лещ» под командованием Алексея Заостровцева, совершив в феврале 1934 года проход подо льдом на глубине 30 метров к югу от острова Аскольд на расстояние 5 морских миль. За этим прохождением последовали и другие, в котором участвовала и тезка «Кефали» — субмарина Щ-118 с таким же названием, вошедшая в состав Морских сил Дальнего Востока в декабре 1934 года. Но этот опыт, наоборот, всячески приветствовался, пропагандировался и никогда уже не будет забытым.

Роман Санкин.

Фото Василия Маркушова, источник — http://medalirus.ru/

Фото ПЛ «Кефаль», источник — http://genrogge.ru/

Читать далее >>