Сирень, война и добрая память

Одна человеческая судьба через сложную историю русско-японских отношений. И необъяснимая магия Владивостока

Литературное событие года в Приморье: третье переиздание мемуаров Тоидзуми Ёнэко (1912–2009), «японской Элеоноры Прей», женщины необыкновенной судьбы с русским характером, который всё стерпит и преодолеет. В мягком переплёте произведения «Сирень и война» (18+) от издательства «Игра слов» соединилась воедино вся твердь жесточайшего XX века через историю маленького человека с большим добрым сердцем.

Учащиеся японской школы во Владивостоке. 1920-е годы. Открытые архивные источники

Девочка Ятакэ Ёнэко оказалась во Владивостоке в 1921 году в возрасте девяти лет — приехала погостить к своей тётушке Ясу на лето. Да так и осталась в Приморье на долгие годы: выучила русский язык, окончила японскую школу, затем «коричневую» женскую гимназию. Поступила на рабфак, а затем на педагогический факультет Дальневосточного государственного университета; отличница, активистка, работница на колхозных полях — невероятная лесенка судьбы японки в молодой Советской России.

Японская диаспора начала XX века во Владивостоке — это не только стереотипные торговцы, шпионы и проститутки. А также ненавистные интервенты. Это и чиновники, и преподаватели, и студенты, и священнослужители. Достаточное количество смешанных семей. Так, Ёнэко, получившая русское имя Нина, воспитывалась тётей Ясу и её мужем Кузьмой Серебряковым, специалистом Дальзавода, в их частном домике на Буссе.

В 1930-х на границе начали сгущаться тёмные тучи. Граждане Страны восходящего солнца покидали Приморье. Опустело знаменитое консульское здание с грифонами на перекрёстке Китайской и Пекинской. А сотрудники ГПУ предлагали японке сотрудничество, от которого нельзя было отказаться.

***

В северо-западной части Владивостока на склоне, в конце улицы 25 Октября находилась молельня храма Урадзио хонгандзи, занимая часть территории общей площадью свыше 6 тысяч квадратных метров. Помещение было выстроено из брёвен, по сибирскому типу. За молитвенным залом располагались жилые комнаты. […]

Продвижение буддизма на Дальний Восток началось давно, в 1886 году. Открылись молитвенные дома во Владивостоке, Хабаровске, Никольске. Оота Какумин работал как главный миссионер на территории Сибири. Урадзио хонгандзи открыл свои двери в 1891 году. первым священником стал Тамон Рэнмэй из префектуры Сага, мой муж был двадцать вторым священнослужителем.

***

В 1933-м Ёнэко выходит замуж за настоятеля владивостокского буддийского храма Тоидзуми Кэнрю. В 1936-м её мужа арестовывают. Вскоре он окажется в Маньчжурии, в спецорганах Квантунской армии, дислоцированной в приграничном городе Яньцзи (который с некоторых пор многие приморцы полюбили за китайско-корейский колорит, горячие источники, прозрачный мост и в целом за гостеприимство).

У семьи рождается пятеро детей. Там же, в Яньцзи, Нина переживает главную драму своей жизни: смерть двух маленьких детей, голод, холод, страх. После проигрыша в Советско-японской войне 1945-го тысячи японцев пленены. Кого-то отправляют в советское Приморье, другие всё ещё остаются в Маньчжурии, где даже женщин с детьми готовы разорвать китайские мстители. Нашу героиню выручает прекрасный русский язык — советские офицеры привлекают Тоидзуми Ёнэко для работы переводчицей с окладом и обмундированием. И она как может помогает соотечественникам выжить. А дорога жизни будто бы ведёт её обратно во Владивосток, где решаются судьбы проигравших во Второй мировой войне. А далее сложный выбор: оставаться в Советском Союзе или возвращаться в Японию, где уже никто толком и не ждёт.

Ёнэко выбирает родину, но до конца своих дней ведёт активную общественную работу по культурным связям между СССР-Россией и Японией. «Открывается» закрытый порт Владивосток, и пожилая уже женщина пытается найти затерянные следы своих родных, друзей, знакомых, пропавших в водовороте времени…

Очевидно, что книге не хватило исторического консультанта. Даже невооружённым глазом не историка можно заметить огрехи в хронологии событий, в именах персонажей и некоторых фактах. Но важно напомнить, что автор — не профессор истории или политологии. При этом все недостатки компенсирует сочный текст, своеобразная проекция между прошлым и будущим.

Памятная фотография по окончании рабфака ДВГУ, 1932 год: слева направо Ёнэко и её подруги Мария, Зоя. Иллюстрация из книги «Сирень и война»

«Народная дипломатия» как она есть: благодаря усилиям Ёнэко и всех неравнодушных людей 18 апреля 1991 года было подписано соглашение между правительствами Японии и СССР, в соответствии с которым японцы могли получить официальную информацию о местах захоронения своих родственников и посетить их.

В Японии сирень не растёт, а во Владивостоке она красиво расцветает в конце мая и олицетворяет торжество весны, объясняет название книги переводчик произведения, исследователь Зоя Моргун. В книге узнаём много нового и необычного о Владивостоке 1920–30-х годов.

Например, про цыган.

***

…Впервые во Владивостоке я узнала, кто такие цыгане. Необычный народ, неизвестный в Японии, не привязывался к одному месту проживания. Когда наступала весна и лёд в Золотом Роге и Амурском заливе таял, обязательно появлялись цыганские кибитки. Цыгане разбивали табор в Гнилом углу и оттуда приходили в центр города.

Они сразу выделялись: тёмные красивые рельефные лица, чёрные, как угли, глаза и яркие губы. Одеты были в разноцветные длинные национальные костюмы. Молодые девушки играли ритмичную музыку на бубнах, кастаньетах, позвякивая металлическими бусами, и танцевали, собирая вокруг себя людей в парке, на пустыре или на рынке. Женщины постарше исполняли красивым альтом печальные любовные песни. Старухи-цыганки зарабатывали гаданием на картах. Пока женщины работали, мужчины играли в азартные игры, занимались контрабандой или кражей. Русские всегда проявляли осторожность, но относились к ним лучше, чем к японским солдатам.

В душе русские ждали приезда цыган. Горожане говорили, звуки тамбурина, кастаньет и песен вызывают успокоение, значит, долгой зиме пришёл конец. Цыганские кибитки в городе — один из признаков весны во Владивостоке. Осенью, когда листья опадали, цыгане куда-то незаметно исчезали. Тётя коротко объяснила: «Они как перелётные птицы». Мне это казалось очень романтичным.

Владивосток притягивал необъяснимой магией.

***

Рассказывает редактор книги «Сирень и война» Ольга Мальцева:

«Ощущение от проделанной работы пришло спустя год-полтора, когда я этим летом оказалась в Яньцзи. Помню книгу, начиная с рукописи, наизусть. Оставить стиль автора, стиль мышления, но адаптировать её для восприятия сегодняшнего российского читателя — работа невероятно сложная. И вот в Яньцзи, представляя отдельные описанные в книге точки, я вообразила, что нахожусь в тех местах в то смутное время. И как-то кинематографически все картинки встали всплывать передо мной, до мурашек. Любое лихолетье, где бы оно ни происходило, для маленького обычного человека, для женщины с детьми становится настоящим испытанием. Жить, чувствовать, бороться… Всё воедино делает эту книгу современной и очень актуальной. Радует также, что на встречах с читателями появляется всё больше молодых людей, студентов, которым интересна история Владивостока первой половины XX века. Им близко то, что описывает героиня. Можно сказать, что образовался круг друзей автора, хоть и давно ушедшего от нас».

***

…Прошедшие полвека, хоть и немного, изменили Владивосток. Выросло большое количество многоэтажек, особенно выделялись высотки в районе Гнилого угла, и на мысе Чуркина, на Орлиной сопке и на Эгершельде. Значит, населения прибавилось. Похоже, зелени стало больше. Мне казалось, что высотные жилые дома портят настоящую исконную красоту Владивостока. Но всё равно — я соскучилась! Тоидзуми Ёнэко.